5-ая неделя после Пасхи

Перепечатка по благословению: архимандрита Романа Красовского,начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме.

Слово Епископа Михаила (Грибановского), Таврического и Симферопольского (+1898г.) в неделю 5 — ю по Пасхе

Письмо третье.

Бог есть дух (Ин. 4:24)

Так сказал Господь жене-самарянке у колодца Иаковлева. Понятен ли нам смысл этой открытой Господом истины? Кажется, вполне понятен; мало того, мы не только эту истину понимаем, но так привыкли к ней, так сжились с нею, что она не останавливает уже нашего внимания; мы считаем ее вполне достоверной и ясной. Для нас очевидно, что Бог можетбыть только существом духовным, что Его нельзя представить себе, как представляли и представляют доселе языч­ники, какой-либо материальной силой или каким-нибудь явлением природы: гро­зой, солнцем, луной или в виде того или другого животного и т. п.

При всем современном удивлении к силе электричества никому не придет в голову обожествлять эту силу, признавать ее богом, приносить ей жертвы и пр. Для нас представляется совершенно ясным, что Бог не может быть ничем материальным или природным; Он несравненно выше всего этого; Он — духовен.

Но имеет ли эта очевидная истина какое-либо непосредственное и жизнен­ное для нас значение? Этого не видно. Нравственного смысла мы из нее не извлекаем; своим сердцем мы на ней не останавливаемся; нашу деятельность она не освещает и ею не руководит; нашу совесть она ни к чему не обязывает; к высокому подвигу нас не влечет; мы скользим по ней своим сознанием так жеравнодушно, как, например, над отвлеченным положением: «безусловное — безгранично».

Почему же это так? Может быть, откровение Господа, что Бог есть дух, действительно только философская, отвлеченная истина? Конечно кет. Это невозможно предположить по тому одному, что у Господа каждая мысль так всестороння и полна, что непременно имеет жизненное и нравственное прило­жение. Дело не в истине, а в нас самих. И мы, к сожалению, доказываем это отрицательным образом своими печальными злоупотреблениями в отношении этой истины.

В великом откровении, что Бог есть дух, мы не только не видим для себя побуждения к высокому жизненному подвигу, но очень часто пользуемся им как средством оправдать нашу леность, нерадение и косность в своих отноше­ниях к Богу.

Бог есть дух… Не думается ли нам при этом, что Он бесконечно далек от нашей обыденной жизни и так возвышается над ней, что трудно и поставить Его в какую-либо близость к нашему житейскому обиходу? В слове «дух» нам звучит что-то туманное, неуловимое, что-то такое, во что можно и должно ве­рить, но веру во что нельзя проявить ни в каких определенных образах и действиях. И выходит так, что наша жизнь идет своим чередом, а вера в Бога витает у нас где-то в безвоздушном пространстве, отделенном от всего живого, не оказывая на нас никакого деятельного влияния. Это точно томный свет луны, в лучах которого мы склонны помечтать иногда о том, что само по себе прекрас­но и возвышенно, но что не имеет никакой связи с действительностью и никаких прочных надежд на осуществление, что мы сами в душе признали лишь пре­красной химерой.

Бог есть дух. Это — что-то стоящее бесконечно выше всякой материаль­ной природы, отделенное от нее по самому Своему существу, противоположное ей. Трудно найти между высочайшим духам и грубом материей точки соприкос­новения и взаимодействия. А природа между тем совершает свой путь по своим собственным непреложным законам: мы все в ее власти и сами — часть ее. Ка­кое же практическое значение, думается нам, может иметь для нас вера в духов­ного Бога? Верить в Него должно, но ведь колесница нашей жизни катится себе по наклонной плоскости, по выбитой событиями дороге, и все ее винты и колесаподчинены независимым от нашей веры механическим законам. Какой же смысл, говорят нам; в призывании Его на пути жизни, в молитвенном обращении к Нему во время житейских неудач и скорбей?!

«Бог есть дух… Но что такое дух?» — говорим мы. Это — идея, мысль, нечто отвлеченное, нечто доступное лишь мысли.

Чем дальше мы рассуждаем в этом направлении, тем безжизненнее, не­определеннее, туманнее становится для нас Бог. Мы начинаем и называть Его уже не Богом, а божеством, абсолютам и иными именами, говорящими не о живом личном существе, а о какой-то отвлеченной идее… Мы мысленно признаем Его, мы не станем отвергать Его существования, наша мысль не удовлетворяется грубым отрицанием материализма… Но все эта наше признание очень дешево нам стоит: оно не составляет для нас какого-либо свободного подвига или хотя бы существенного жизненного вопроса. Лукавое сердце подсказывает нам: по­чему бы Его и не признать?!

Мысль как будто находит в этом успокоение, а практически это не обязы­вает ни к чему особенному.

Такими хитрыми извивами мы в открытой Господом истине, что Бог есть дух, находим средство оправдать свою леность и косность, свою холодность и нерадение в отношении к Боту, признавая Его умом и оставаясь без Него в жизни, отдавая себя во власть стихийных сил природы.

В чем же кроется причина таких лукавых изворотов человеческой души? Прежде всего обратим внимание на то, что так происходит дело не только отно­сительно данной истины, но и многих других, не менее важных и высоких. Тут, очевидно, кроется общая причина, и весьма глубокая.

Кто, вдумываясь в жизнь, не замечал, что чем ни выше, ни жизненнее какая-либо идея, тем искуснее мы умеем своим рассудком исказить ее, заста­вить служить ее своим низменным инстинктам и именно ею оправдать свою косность и негодность?

Идея как будто не теряет своего величия, но она производит свое дей­ствие, как раз противоположное своему истинному предназначению. Она точно отражается в каком-то другом, противоположном, темном мире и оттуда уже греет и произращает своей силой обращенные туда низшие стороны нашей при­роды… Где же и в чем эта темная сила, своим отражением искажающая лучибожественной истины и направляющая их для достижения своих темных целей? Это — та же враждебная сила, которая искони борется со всякой истиной, и мешает всеми способами человеку стремиться к божественному свету жизни, и пользуется для этого косностью нашей телесной природы и эгоизмом душев­ной. Эта — та же сила, которая пригвоздила ко кресту Подателя вечной жизни, которая боролась с Его последователями яростью язычников и, побежденная здесь в открытой борьбе, вступила наконец в скрытую борьбу путем всяких со­физмов и хитросплетений нашего лукавого и перебежного ума…

Обратимся к истории — и мы увидим, какова тактика этой враждебной силы и какова та цель, к Которой мы невольно идем сейчас, повинуясь ее внушениям.

Если мы вспомним предшествующую появлению Христа историю человечества, то увидим, что она носит по преимуществу характер религиозный. Вся жизнь народов принимала часто трагический отпечаток вследствие суровых запросив национальной веры. Тысячи, десятки тысяч жертв человеческих бросались под колесницу мрачного индийского бога Джаггернаута. Младенцыбессердечно и неумолимо сожигались в ненасытной утробе Молоха; женщины отдавались невольному и позорному разврату в угождение богине Мелитте. Недаром в индийских Ведах весь мир представляется лишь гигантской жертвой,
воскуряющейся пред великим богом Варуной. Все тогда держалось на народной вере, все приносилось на ее алтарь. Все высокие характеры, все подвиги вели-
ких душ появлялись во время подъема народных верований. Как изживались боги, так иссякала и народная жизнь. Переходные эпохи были эпохами смены
вер языческих. Божества были не безжизненными: в них были заключены источники всяческой энергии. Бог для языческого народа был той высокой природной силой, которая, по его верованию, в конце концов победит все и все разрешит в себя. Это казалось так проста и так реально. Тут не было бессилия туманности. Боги не были отвлеченными представлениями, мыслями или понятиями; они не выдумывались человеком, а создавались самой природой: реально предстоя людям в той или другой силе, возвышаясь своим грозным небо­склоном, грозя бурей, громом или молнией, иссушая зноем солнца, возбуждая производительной силой жизни, — сама природа была их богом, могущества которого нельзя было не признать; оно переливалось в их собственных жилах огненным потоком. Повинуясь инстинкту олицетворения, в могучих силах при­роды они видели тех страшных и великих богов, во власти которых — судьбы отдельных людей и всего народа; они предавались им, верили в их действитель­ную силу и в этой непоколебимой вере жили, развивая свои народные силы, воюя с другими народами и подчиняя их своим богам.

Так было до Рождества Христова. К этому времени мысль своим сомнени­ем привела уже к полному разложению природные верования тогдашнего чело­вечества. Последнее уже томилась тоской, предоставленное самому себе и не имея пред чем преклониться. Чрез это подготовлялась более или менее удобная почва для восприятия того, что было возвещено Христом. А Им было возвещено то, что природные боги — ничто, что вся сила в Том Всевышнем, Который есть всемогу­щий дух, сама любовь, сама святость, сама свобода. И это возвещено было не столько словом, сколько — и это самое главное — делом, непосредственным вли­янием Божественной Личности Христа, Его жизнью, Его смертью, воскресени­ем и, наконец, ниспосланием Им Святого Духа на своих последователей. Они воочию, на самих себе, испытали божественную силу Духа и ощутили ее в своем собственном духе как силу Божию, как Бога. Вся жизнь их затем была выраже­нием их непреклонной веры в торжество Духа на земле. Они видели, что вся природа подчинена Его силе; они видели это и в жизни своего возлюбленного Госпо­да и Учителя, и на своих собственных делах и чудесах; они испытали на себе, что все природные душевные доблести, вся житейская мудрость, ученость и прочее — все это ничто пред той Божественной Истиной, пред той жаждой спасения, люб­ви и самоотвержения, которые открыты им Св. Духом и совершенно изменили их и переродили их природу. Природные боги в их собственной душе были повергну­ты во прах; ничтожество, их по их же собственному ощущению, было очевидно; явления и силы окружающего мира неизбежно потеряли в их глазах свой боже­ственный ореол и казались вполне подчиненными властвующей силе Св. Духа; нравственное сознание, возрожденное Христом, ясно и громко возвещало славу новому, святому, духовному Богу, имеющему победить все враждебное Ему и освободить людей от ига темных сил природы на служение святой всемогущей любви и свободе, на свободный подвиг святому и духовному Богу вечной жизни.

Язычество вступило в ожесточенную борьбу с христианством. Сперва была борьба открытая. Но здесь христианство силой своего духа одержала полную победу. Тогда возникла борьба окольными путями: соблазном всяких сделок ради внешнего торжества, софизмами в области рассудка и религиозной мысли и т. п. И здесь борьба оказалась довольно удачной; на этой почве она упорнопродолжается доселе в различных формах.

Проследим ее в области взятой нами откровенной истины, что Бог есть дух. Сила Св. Духа, ниспосланная Иисусом Христом, сила личная, свободная, живая, реальна переродившая последователей Христа и реально действовавшая в них, конечно, не замедлила отразиться и в области их рассудка и стать здесь самой возвышенной христианской идеей. Тактика темной языческой силы на­правилась на то, чтобы сделать эту идею из жизненного факта только мыслью, только теоретической истиной, только одним отвлечением. Последователи Хри­ста, воспринимая своим свободным духом свидетельство Христа, что Бог есть дух, видели в этом свидетельстве лишь неизбежное признание той реальной не­победимой силы Духа Христова, которую они сами восприняли в свой дух, которая их переродила, которая чрез них, чрез их самоотвержение все победит и все преобразит. Нельзя ли внимание человека от этой области внутренней, духовной жизни направить на ее лишь мысленное отражение в душе? Это было бы очень выгодно: ведь мысль гибка; она может всячески изменяться, может благовидна, незаметно приспособляться н нашей косной природе, чрез которуюглавным образом и действует сила, влекущая нас долу. Люди, по самой своей натуре особенно склонные к теории, могут помочь этому переходу жизненного убеждения в одну лишь мысленную форму признания. На помощь им придет и наша природа, ищущая всячески уклонения от подвига одухотворения и вместе с тем оправдания себя в этом уклонении, отлично пользуясь в этом случае на­шим лукавым рассудком. Живой дух, объятый пламенем свободы и любви, не обманешь и не обойдешь; мысль же всегда готова к уступкам, и с нею бороться несравненно легче. Если истина «Бог есть дух» станет только мыслью, всецело перейдет в рассудочную область, то для косных сил природы, чрез которые и действует главным образом темная, вниз влекущая сила язычества, положе­ние для борьбы будет самое благоприятное.

Так в действительности и было. Отвернувшись от прежних природных богов, с чем в действительности люди остались? Указан новый Бог; Он — един­ственно истинный Бог; Он — дух; Он — всесильный Владыка природы; к едине­нию с Ним, к приобщению Его силы, к усвоению Его свободы люди призваны. Все это хорошо; но дело в том, что природа с ее прежними природными богами властвовала над душой, не спрашивая нас; она насильно предъявляла нам свои права, давила нас своей силой или возвышала нас своей красотой. Не то с Ду­хом Божиим: ощутить Его силу своим духом, признать сердцем Его права на нас, приусвоить Его благодатные дары можно лишь свободным подвигом, по мере борьбы с собой и победы над собой. А это трудно, это противна нашей косной природе, это трудный и великий подвиг, от которого мы всячески стара­емся уклониться.

И вот — что же мы видим? Когда прошел благодатный прилив внутренней энергии, возбужденный тем одушевлением и той любовью, которые вызваны были Лицом Богочеловека, человек стал поддаваться стихийным позывам своей природы и мало-помалу опять очутился в ее власти. Что же делать? Признать Богом природу нельзя: мысль показала эту невозможность и нравственное со­знание, просвещенное светом христианства, не позволяет этого. Приблизиться во что бы то ни стало к новому Богу в области духовном любви и свободы, приусвоить себе Его силу, сделать Его своим действительным, а не номинальным только Богом — весьма трудно, хотя мысль теоретически и подсказывает, что это — Бог истинный. Мы прибегаем к выгодному для нас извороту: мы ум­ственно признаем Бога-духа своим главой, мысленно преклоняемся пред Ним, а в действительности отдаемся во власть стихийной природы, не признавая тео­ретически ее царственных прав.

Какие же следствия этого? Прежде были природные боги, и они были для человека реальны и сильны. Теперь наш Бог есть бесконечный дух, но Он на вершинах, именующихся христианскими обществами, признается лишь идеаль­но, Его реальной мощи мы не переживаем, Он для нас бессилен, Он для нас лишь идея, мысль, иногда просто даже звук. Сила природы была воочию, в неенельзя была не верить, она сама давала чувствовать свою мощь во всем, человек верил в нее твердо. Сила духа дается лишь свободе, а где эта свобода? Где стрем­ление, где любовь к ней? Наоборот, мы все более подпадаем под обаяние ума и открытых им непреложных законов внутреннего и внешнего мира! Свобода — это для нас ересь, бунт, целая революция. Только лишь у тех, у кого эти законывысосали всю кровь и разбили всю жизнь, — только у тех есть жажда подвига свободы, на которую и откликается Дух Христов. Но это больше в низших сло­ях верующих, которых мы обозначаем как невежд; на верхах же нашей совре­менной культуры никакого особенного позыва к освобождению от гнета налич­ной природы совершенно не замечается: должно быть, этот гнет достаточно для них легок. Поэтому нет и призыва к духу свободы, отсюда нет и реальной силы духа; мы ее не ощущаем, а потому и верим в нее слабо; в жизни она проявляется в самой ничтожной степени, почти что незаметно; рассчитывать на ее победу трудно; это даже и не приходит в голову: ведь мы предчувствуем победу только того, что в нас самих сильно и крепко; а разве эта можно сказать про силы духа, о существовании которого мы даже совершенно забываем?

Христос говорит, что пламенная любовь и святость духа победят все; что они — действительные силы; что будут новое небо и новая земля, в которых любовь восторжествует надо всем. Но разве, по чистой совести, мы реально переживаем эту всепобеждающую силу, чувствуем ее? Разве для нас очевидна ее внутренняя мощь? Конечно нет. Мы можем теоретически признать, пове­рить, что действительно это, пожалуй, так должно бы быть; но это лишь при­знание умственное, номинальное. Поэтому-то оно и не имеет живой силы. Против него говорит весь наличный опыт, против него говорит наше непосредственноеземное чувство. В нас этот дух любви ничтожен, слаб, не имеет никакой силы. Как же нам реально поверить в его мощь и торжество? И приходится доволь­ствоваться лишь словом, звуком. Таким образом случилось вот что: старые боги развенчаны, а новый Бог еще бессилен в нас, и когда он будет у нас Богом ре­ально, на самом деле, в глубине души, а не на словах, не в одной мысли, — это вопрос. Природа уже не может занять прежнего места в храме веры, а дух еще не вошел в нашу религиозную жизнь; мы еще не живем им, как прежде жили, да и теперь живем природой. Как же мы можем веровать твердо, жизненно, что ему принадлежит божественная власть? Он для нас скорее фикция, чем дей­ствительность. И вот мы никому и ничему не можем всецело поклониться. Преж­де переходные эпохи были промежутками от власти одного природного бога ко власти другого, были сменами династий природных богов; теперь все они с ре­лигиозных алтарей ниспровергнуты, их там нет; а в духе мы еще не создали алтаря новому Богу. Мы даже и забыли про Него. Отсюда наша тоска.

Мне приходит в голову сравнение. Представим, что у какого-нибудь наро­да была постоянная смена тиранических династий; при этом благосостояние внеш­нее и внутреннее становилось все хуже, исхода не было никакого, и отчаяние овладело всеми. Но вот является из неведомой страны царский сын и говорит, что есть страна, в которой под необыкновенным личным влиянием и руковод­ством ее царя-отца можно жить свободно, радостно и мирно; говорит о законах и правах тамошних и предлагает идти к нему и стать под его власть. Одушевле­ние объяло многих; местная династия была ниспровергнута; приняли некоторые улучшения, о которых говорил царский сын, и собирались идти. Некоторые дей­ствительно пошли, но… трудности переселения, тот образ жизни, те условия, которые должны были встретиться в совершенно новой стране, — все это устра­шило большинство, нарушая его застарелые привычки и избалованные вкусы. Оно понемногу отлагало переселение. Лишь немногие втихомолку продолжалиуходить; а остальные пока стали ограничиваться тем, что признали своим номинальным главой того сильного и мудрого царя, а управляться пока решили сами собой. Мало-помалу самая мысль о переселении стала позабываться; и даже те некоторые законы и обычаи, которые были внесены в жизнь страны со слов царского сына, стали выдаваться законодателями как свои собственные и стали искажаться; совершенно забылась, что они могли иметь благотворное влияние только благодаря живой, личной силе того царя великого и тем своеобразным особенностям природы и образа жизни, о которых говорил царский сын. В результате получилось полное расстройство.

Пока духовный Бог будет нашим только номинальным главой, пока мы не решимся на действительный подвиг порвать с нажитыми привычками и пред­принять постепенное переселение в новую область духа, с его свободой, с его полнейшим самоотвержением, со всем его нравственным строем, — до тех пор мы будем так же немощны и шатки, так же неустроены и несчастны, как и сей­час. Половинчатое признание нового владыки-духа лишь по мысли, по одному пустому звуку не только не может принести реальной пользы, но еще более за­путает нашу жизнь, обольстит, обманет нашу мысль, усыпит бдительность, под­купит совесть, покажет мысленно нас лучшими, чем мы есть на самом деле.

Подмена действительного, живого Бога-духа, к Которому можно прийти лишь свободным духовным подвигом, мысленной идеей о нем, есть грандиозная фальсификация, приносящая с собой неисчислимый вред для всей внутренней жизни христианского человечества. 

Проповедь Архиепископа Марка (Арндта), Берлинскаго и Германскаго в неделю 5-ю по Пасхе

 Христос Воскресе!Дорогие братия и сестры!

Три года шествует Господь по земле нашей, три года Он призывает апостолов, свидетелей Своего воплощения, свидетелей Своей проповеди, свидетелей Своих чудес, свидетелей Своих страданий ради нас, свидетелей Своей крестной смерти, свидетелей Своего воскресения и свидетелей Своего преславного вознесения.

Кто же были эти Апостолы? — Рыбыри, мытари и блудница-самарянка, память которой Церковь совершает сегодня, в пятую неделю по Пасхе. Женщина, которая была достойна одного только имени — Скотиния [мрак, тьма — прим. ред.], делается в сегодняшний день Фотинией, светоносной, ибо она принимает Господа, Света мира, и благовествует о Нем в мире сем, как апостол, убеждая всех нас в истинности воплощения и воскресения Христова.

Каким образом Господь сделал блудницу Своим апостолом, Своей ученицей? О главном условии такого ученичества свидетельствует Он Сам: аще кто грядет ко Мне,… и не возненавидит душу свою, не может Мой быти ученик (Лк 14, 26). Зачем человеку душа, если она без Христа? Более страшной вещи никто не сказал. Но Бог, создавший человека, знает свое создание, и знает, что душа человеческая создана для того, чтобы вместить всего Бога.

Не с укором, не с упреком обращается к Самаряныне Господь, но любовно призывает ее и говорит, чтобы она привела своего мужа, зная, что у нее было пять мужей, и тот, которого она сейчас имеет, не муж ей. Через Свое Божественное всеведение Он являет ей Свое Божество, кротко обличая сокровенные тайны ее греховной жизни. И это открывает ей глаза. Она понимает, с Кем она беседует, о какой воде и о какой жажде говорит Господь: иже пиет от воды, юже Аз дам ему, не вжаждется во веки; но вода, юже Аз дам ему, будет в нем источник воды, текущия в живот вечный (Ин 4, 14). Ведь об этой воде говорили еще ветхозаветные пророки. Господь через пророка Иеремию обличал израильтян, оставивших источника воды живой — Бога истинного (Иер 2, 13), а устами пророка Исаии обещал: Аз дам воду в жажду ходящим в безводней, поясняя, что эта вода — Дух Его, Которого Он пошлет на семя израилево: наложу Дух Мой на семя твое и благословения Моя на чада твоя (Ис 44, 3).

Господь открывает глаза блуднице Фотинии, и она делается благовестницей. Она идет в самарянский город и призывает своих сограждан, чтобы они увидели Христа, ей открывшегося, о Котором она знала из Писания (вем, яко Мессия приидет, глаголемый Христос), хотя многие другие предсказания Ветхого Завета явно не учитывала в своей жизни.

Господь напоил ее водой живой — Самим Собой — и она сделалась Его апостолом. Она поняла, что должна возненавидеть в своей душе то, что противоречит Ему, что она должна разбить смерть, чтобы войти в жизнь. А смерть это любой грех, все что пленяет нас, что противно Богу и отчуждает нас от Него. И не может, говорит святой Макарий Великий, душа успокоиться, пока не похоронит прилежно все то, что пленяет ее. И тогда только можно сказать: отбежала болезнь и печаль и воздыхание (Пс 35, 10), потому что пробилась вода в земле жаждущей (Ис 35, 6), т. е. в пустыне души, возжаждавшей Бога. Эта пустыня Словом Божиим, благодатию Божией, водой, текущей в жизнь вечную, превращается во множество вод и делается сама источником воскресения.

Господь дает воду жизни. Он изливает Дух свой на племя наше, и благословение дает нам и потомкам нашим. Этой водой, Самим Господом, нам следует наполнять души, ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно, как говорит святой апостол Павел (Кол 2, 9). Поэтому, исполняя и наполняя свою душу Господом, мы наполняем ее всем Божеством, всей полнотой Божества. Нигде мы не имеем этой полноты кроме как в Церкви, в теле Христовом, которым мы причащаемся, которое нам преподается в Его таинствах.

Как самарянка приходила на колодец, мы приходим в Церковь, чтобы исполняться Духом Святым, исполняться водою живою, делаться источниками воды, текущей в жизнь вечную, делаться апостолами, вслед за Фотинией Самаряныней. Господь не смущался снизойти к ней, Он не смутится снизойти и к нам. Господь не смущался снизойти во всеобщий ад, тем более Он не смутится войти в наш личный, нами созданный ад наших грехов, в нашу душу, в которой Бога пока нет.

Но призовем Его молитвой и постом, призовем Его таинствами, призовем Его в Церкви Христовой, и исполнимся водами живыми, которые текут и уносят прочь все непотребное, и освящают нас, и делают нас светоносными апостолами Слова Божия. Аминь.

20 мая/2 июня 2002 г. Мюнхен

 

 Слово Митрополита Лавра (Шкурла), Восточно-Американскаго и Нью-Йоркскаго (+2008г.) в неделю 5-ю по Пасхе

 Лавр, митрополит (РПЦЗ) (Шкурла Василий Михайлович)О самарянке.

Христос Воскресе!

Нынешнее Евангельское чтение приводит беседу Господа Иисуса Христа с женой «иже от Самарии» — Самарянкой.

Это событие имело место после Первой Пасхи общественнаго служения Господа Иисуса Христа, почему Св. Церковь его ныне и воспоминает.

Господь Иисус Христос после праздника Пасхи оставался еще в Иерусалиме, но видя, что вражда фарисеев против Него все растет, а т. к. еще не пришел час Его страданий, то Он оставляет Иудею и идет в Галилею.

Путь Господа лежал через Самарию. Когда Господь Иисус Христос со Своими учениками подошел к городу Сихему как раз был полдень, время сильнаго зноя, что вызвало необходимость отдыха. Господь с учениками остановился у колодца, вырытаго, по преданию, патриархом Иаковом. Ученики отлучились в город купить пищи.

И вот к колодцу приходит за водой жена-самарянка. Господь обращается к ней и говорит ей: «даждь Ми пити». Самарянка удивилась тому, что проситель, будучи иудеем, просит у нея пить, т. к. иудеи с самарянами не общались и иудеи даже презирали самарян. Но Господь Иисус Христос, пришедший на землю для спасения всех, а не только иудеев, не гнушался ни грешниками, ни блудницами, т. к. Он пришел спасти грешников. Господь говорит ей, что если бы она знала «дар Божий», т. е. какое счастье послано ей Богом в этой встрече, и если бы она знала, кто это говорит ей «даждь Ми пити», то она сама просила бы у Него, и Он дал бы ей воду живую. Самарянка не понимает слов Господа и говорит Ему: «У Тебя и почерпала нет, и неужели Ты больше отца нашего Иакова, который оставил нам этот колодец?»

Тогда Господь говорит Самаряныне: «всяк пияй от воды сея, вжаждется паки, а иже пиет от воды, юже Аз дам ему, не вжаждется во веки, но вода, юже Аз дам ему, будет в нем источник воды, текущия в живот вечный».

Благодатная вода — т. е. благодать Св. Духа, имеет совсем другое свойство, чем чувственная вода. Кто напоен благодатной водой, благодатью Св. Духа, тот уже никогда не почувствует жажды духовной, т. к. все его духовныя потребности будут удовлетворены. Совершенно обратное действие имеет вода чувственная, пьющий ее утоляет жажду на время и вскоре «вжаждется паки». Вода благодатная образует в человеке источник, бьющий в жизнь вечную, т. е. делает человека причастником вечной жизни.

Самарянка все еще не понимает Господа и думая, что Господь говорит о обыкновенной воде, только какой-то особенной, утоляющей жажду, просит Господа дать ей этой воды, чтобы ей больше не приходить к этому колодцу.

Господь повелевает Самарянке позвать своего мужа. Она говорит, что нет у нея мужа. Но Господь обличает ее и показывает ей, что Он знает ея жизнь. Самарянка, видя, что разговаривающий с нею Пророк, знающий сокровенная, задает Ему вопрос, волновавший всех самарян: — где лучше покланяться Богу: на горе сей гаризим, где поклонялись отцы наши, или же в Иерусалиме, как утверждают иудеи. Господь говорит, что спасение придет от иудей (т. е. Спаситель произойдет), но настанет время и уже даже настало, когда Поклонение Богу будет повсеместное и истинные поклонники будут покланяти Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе. Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине.

Иудеи и самаряне думали, что поклоняться Богу можно в одном определенном месте. Они заботились о внешнем выполнении закона и обрядов, и этим они ограничивали свое Богопочитание. Они заботились о чистоте тела, о принесении жертвы Богу. Но безтелесному Богу не телесная чистота нужна, а душевная, не множество жертв, а жертва хвалы, как говорит Царь Давид: «Пожри Богови жертву хвалы и воздаждь Всевышнему молитвы Твоя». Все ветхозаветное обрядовое было прообразом духовнаго. Но это не значит, что Господь отменяет обрядность, нет. Он нас учит, что ея одной не достаточно, внешнее Богопочтение должно быть выражением, отображением внутренней настроенности человека. Молитва, пост, покаяние, вера — если они выполняются, как обряд, без внутренней настроенности, то они не имеют смысла. Например Фарисей выполнял закон о десятинах и посте, но не получил похвалы от Бога. Вот это одна крайность — Богопочтение ограничивать только одним внешним выполнением закона и обрядов. Этим грешили ветхозаветные фарисеи.

Но вот противоположная крайность — это современные сектанты, которые извращают смысл слов, сказанных Господом: «Бог есть Дух, и поклоняющиеся ему должны поклоняться в духе и истине». На основании этих слов сектанты отвергают Церковь, богослужение, храмы, посты, поклоны и все обряды и церковныя установления, говоря, что все это не нужно и что достаточно молиться Богу — умом-духом. Но возможно ли внутреннее поклонение Богу без внешняго, да еще при такой тесной связи души с телом? Нет это невозможно. На примере самих же сектантов видно, что они, отвергая внешнее поклонение Богу — духовную свою жизнь они не развивают, она у них угасает и глохнет.

И вот только когда внутреннее молитвенное настроение выражается во внешнем подвиге и они связаны между Богопочитанием и истинным поклонением Богу, «Поклонение Богу — духом и истинною» — не исключает внешней стороны Богопочитания. Сам Иисус Христос постился 40 дней, посещал храм, молился коленопреклоненно в Гефсиманском саду. Если же обратимся к истории Христианской Церкви, то мы увидим, что святые подвижники совершали не только внутренние подвиги, но и внешние как: поклоны, пост, всенощныя стояния на молитве, и чрез эти внешние подвиги они порабощали плоть духу, за что Господь подавал им благодатную воду — благодать Св. Духа, которая их и укрепляла в перенесении этих подвигов.

Этой благодатной воды сподобилась получить и Самарянка, и, утоливши свою духовную жажду, она пошла в Самарию и проповедывала там Христа-Мессию, а впоследствии за проповедь Христова учения приняла мученическую кончину. Аминь.

 Слово Митрополита Арсения (Москвина), Киевскаго и Галицкаго (+1876г.) в неделю о самаряныне

 Глагола Ему жена: Господи, вижу, яко Пророк еси Ты: Отцы наши в горе сей поклонишася, и вы глаголете, яко во Иерусалимех есть место, идеже кланятися подобает (Иоан. 4, 20).Слово жены самаряныни не женское! Слово, обличающее в ней ум здравый и решительный, жаждущий познания истины, —  совесть, правда, не совсем покойную, но в вере и молитве ищущую своего успокоения, — душу, от бремени греха несвободную, но заботливо о благоугождении Богу и своем спасении помышляющую! Слово, которое сделало бы честь и всякому книжнику иудейскому и богослову самарянскому! Слово, наконец, которое не стыдно было бы повторить пред целым светом и мущине-прогрессисту, и каждому из нас, возлюбленные о Господе чада и братия, — тем более, что Тот, пред Кем оно в первый раз произнесено было, Кто удостоил благосклонно выслушать его и дать разрешительный ответ, есть для нас не Пророк только, но сам Господь пророков, сам Бог и Спаситель наш! Так мудро и многозначительно это слово! Оно в малом объеме заключает в себе весь существенный состав и всю основную разность двух того времени вероисповеданий, наиболее приближавшихся к истинному.

Умная самарянка, из немногих слов Господа Иисуса познав в Нем Пророка, не хотела опустить сего благоприятнаго случая, но поспешила им воспользоваться для разрешения своих религиозных недоумений, приметно, давно ее безпокоивших. Господи, сказала она с радостию, вижу, яко Пророк еси Ты. Как много у самарянки здраваго смысла и твердости воли уже в том одном, что она, вопреки закоренелым предразсудкам своего времени и народа, вопреки всеобщему и глубокому отвращению единоземцев своих ко всему еврейскому, — простиравшемуся до такой степени, что и одна случайная встреча самарянина с евреем, и обратно еврея с самарянином, и одно легкое прикосновение их одного к другому почитались нечистыми и способными сообщить свою нечистоту, — не поколебалась признать в еврее Пророка и объявить о том целому городу, не утаив присем и своего стыда, новообретенным Пророком безжалостно обнаруженнаго.

Но еще более того и другаго оказалось у ней в том вопросе, которой она предложила сему Пророку. Отцы наши, сказала  она Ему далее, покланялись Богу вот на этой горе, и мы по примеру их здесь же покланяемся, а вы, евреи, уверяете, что только во Иерусалиме должно кланяться: которая же из сих вер вернее? И когда услышала от Него ответ, вместо иудейства и самарянства возвещающий христианство, а в Нем самом — Христа Сына Божия, тотчас уверовала в Него и вслед за тем явилась проповедницею Его для других. Приидите, сказала она потом согражданам своим, и видите человека, Иже рече ми вся, елика сотворих: еда той есть Христос? Приидоша же, и мнози от града того вероваша в Онь (Иоан. 4, 29. 39).

Чудная по истине и достойная всякаго уважения эта женщина, умевшая так скоро и верно, так твердо и благонадежно возстать из глубины суеверия прирожденнаго, предразсудков совоспитанных и пороков вместе с нею возраставших, и не только возстать, но и вдруг столь же быстро и неожиданно взойти на такую высоту, на какую только может поставить человека пренебесное учение Христово, с полною верою и с чистосердечною покорностию ею принятое и усвоенное! Как мало мужей и жен, на нее похожих!

Правда и между ними немало найдется таких, которые в слабостях и пороках ея, не только не уступят ей, но и далеко превзойдут ее: если она шесть мужей имела и ни одного, собственно так называемаго мужа, то в наше время, столь обильное делами сего рода, для самых снисходительных судей и наблюдателей нравов человеческих, это число, по всей вероятности, показалось бы еще слишком умеренным: мы без труда и опасения, быть обличенными в преувеличении, и не ходя далеко за примерами, могли бы возвысить сие число целыми десятками. Но здесь речь идет не о таких подвигах, которых сама подвижница очевидно стыдилась пред своею совестию и вероятно никогда и никому бы не открылась в них, если бы беседующий с нею Сердцеведец Христос сам не открыл их, но о тех истинно похвальных качествах, которыя в несколько минут исходатайствовали ей у Христа Спасителя и благосклонное внимание, и совершенное прощение, и дар веры, и благодать обращения и спасения.

Чтобы представить яснее сию поразительную разность, допустим два неизбежныя при всяком сравнении предположения. Вопервых, вообразим себя на время в том же веке, в том же пограничном между Иудеею и Самариею городе, в том же народе, издревле и постоянно враждебном иудейскому, в том же обществе, напитанном разными предразсудками и суевериями, при тех же обстоятельствах и условиях воспитания и образования народнаго; то есть, вообразим себя настоящими, в прямом и собственном смысле, самарянами, и в тоже время представим себе, что вдруг неожиданно явился бы пред нами жидовин и своею неуместно-докучливою просьбою стал бы вызывать нас на разговор с собою. Что бы мы сделали тогда и как поступили бы с словами иноземца, по одному своему виду и имени для нас ненавистнаго и презреннаго?

Думаю, что одни из нас, не удостоив и выслушать его, поспешно удалились бы от него, а об утолении жажды его, под знойным небом Самарии, могущей причинить внезапную смерть, и не подумали бы; другие с пренебрежением и досадою, быть может, выслушав, оставили бы его, с открытым негодованием и жестокими упреками, или злобными насмешками, без ответа и внимания; а вероятно немногие, даже очень немногие согласились бы, подобно разсудительной и человеколюбивой самарянке, вопреки отечественным предразсудкам своим, принять участие в судьбе и разговоре нуждающагося незнакомца из племени для самарян недоступнаго и отверженнаго.

Вовторых, оставим себя тем, чем мы теперь есть, — в нашем веке, в нашей стране, с нашим образованием, с нашими привычками, наклонностями и страстями, словом такими, какими мы знаем или хотим видеть себя, и какими нас знают другие, и мы знаем других, а только перенесемся мысленно в ту достопамятную эпоху, когда Христос Богочеловек, обитая между человеками, казался для них только человеком, и положим, что мы, при случайной с Ним встрече, с первых же слов Его, также как и самарянка, узнали бы в Нем, не говорю, Сына Божия и Бога во плоти — до этого еще слишком далеко, — а только Пророка, ведущаго и возвещающаго грядущая. Какое, вы думаете, из сей благоприятной встречи и сего важнаго открытия мы сделали бы употребление?

О! и мы, конечно, не упустили бы сего случая без внимания, но сколько возможно, более воспользовались бы им. Все мы — и мужи и жены, и юноши и девы, и старцы и старицы — закидали бы со всех сторон новоявленнаго Пророка своими вопросами, но о чем? — Обо всем, кроме действительно полезнаго и нужнаго для нас не здесь только на краткое время, но и там на целую вечность, кроме предметов, относяшихся к назиданию и спасению нашему. Все, что воображение праздное, суетность безпокойная, малодушие ребяческое может, придумать и представить себе приятнаго или ужаснаго, полезнаго или вреднаго в будущем, все это без стыда было бы выложено пред очами и в слух прозорливца Божия. Сколько явилось бы здесь жен, вопрошающих о своем Фаммузе; сколько мужей, испытующих о своей маммоне и фортуне, о богатстве и славе, которых так усильно домогаются, о почестях и достоинствах, к которым так жадно стремятся: сколько наконец людей всякаго пола и возраста, всякаго состояния и звания, желающих услышать из уст прорицателя, что имеет встретить их на пути жизни временной, а о том, какая судьба ожидает их за гробом, нимало не помышляющих и даже от случайнаго напоминания о том уклоняющихся. Покрайней мере так, а не иначе заставляют заключать нас повседневныя явления жизни частной и общественной в наше время.

О чем мы ныне обыкновенно говорим и пишем и судим и рядим и в домах, и на торжищах, и на едине, и в собраниях? Не о предметах ли житейских? Не о потребностях ли жизни настоящей? Не плоть ли и кровь обладают нами? Не удовольствия ли плотския, не наслаждения ли чувственныя занимают и влекут нас к себе силою непреодолимою и непрестающею? Не вся ли наша деятельность, сколько многосложная, столько же и многотрудная, от утра до вечера, от пелен до гроба, со всеми помыслами и желаниями, со всеми надеждами и опасениями, вращается и зыблется в том очарованном кругу, который святый Иоанн Богослов обозначил тремя краткими, но верными чертами, говоря, что все, еже в мире, есть похоть плотская, похоть очес, и гордость житейская (1 Иоан. 2, 16); а все, что выходит за сей круг, или нас вовсе не касается, или касается только вскользь, нисколько не занимает и не трогает нас?

Где и когда ныне можно услышать нам, не из любопытства или любознательности, не для удовлетворения суетному тщеславию, или даже кощунскому намерению, друг друга о предметах веры вопрошающих, но благоговейно между собою, для своего единственно вразумления, поощрения и утверждения, или, говоря словами апостола Павла, для исправления, обличения и наказания, еже в правде (2 Тим. 3, 16), беседующих о том, как действительно истинным поклонникам Богу — Отцу духов и всякия плоти — духом и истиною достоит кланятися, — как подлинно из сердца чистаго и духа сокрушеннаго и телес непорочных благосличне устроять и выну возносить Богу живу жертву живую, святую и благоугодную Ему (Рим. 12, 1)?

Как мы вообще со всем огромным запасом нашего многосторонняго европейскаго образования и разнообразных сведений и опытов, веками для нас собранных, малы и ничтожны в сравнении с простою самарянкою, пред лицем Христовым о предметах высокой важности так верно и благопристойно любомудрствующей! Вем, говорит она, яко Мессия приидет, глаголемый Христос; егда Той приидет, возвестит нам вся (Иоан. 4, 25). Заметьте, братия, что это два основные догмата ветхозаветной религии, и самарянка верно их знает и основательно судит об них, а последствия показали, что она и обязанности, ими предписываемыя, точно и верно исполнила, сделавшись немедленно исповедницею, проповедницею и последовальницею Христовою.

Христиане! Устыдимся нехристианки, по христиански разсуждающей и действующей. Мессия, глаголемый Христос, давно уже пришел и возвестил нам и словом и примером своим вся, елика суть истинна, елика честна, елика праведна, елика пречиста, елика прелюбезна, елика доброхвальна, аще кая добродетель и аще кая похвала (Флп. 4, 8), и не только возвестил, но и вся нам божественныя силы, яже к животу и благочестию, подал, и вместе с ними и чрез них честная и великая обетования даровал нам, да сих ради, отбегше, яже в мире, похотныя тли, будем причастницы божественнаго естества (2 Петр. 1, 3-4).

От чего же мы медлим в верном и неуклонном последовании за Христом Спасителем нашим по пути, Им указанному? Что еще колеблемся? Чего ожидаем? Для чего мы, по примеру любомудрой самарянки, доселе не оставляем водоносов наших при кладенцах сокрушенных мудрования плотскаго, немогущих воды содержати (Иер. 2, 13), и не спешим обратиться к Нему, Источнику воды живыя мудрости небесной и божественной, ея же аще испием, не вжаждемся во веки? Доколе будем хромать на оба колена наши, по временам преклоняя оныя то пред Богом, то пред миром, или даже чаще пред миром, нежели пред Богом? Не уже ли забыли мы, что Бог наш есть Бог ревнитель, совместников не терпит, прелагатаев не любит, и славы своея никому не дает, и ни с кем ею не делится? Возревнуем же и мы по Господе Боге нашем ревностию искреннею и нелицемерною, не на словах только, но и в делах: прилепимся всем сердцем к учению Его и вступим бодренными стопами в стези закона Его.

Но, как никакое предприятие, без благословения и содействия Божия, не может быть успешно: то будем непрестанно из глубины души вопиять ко Господу Богу: обрати ны Господи, и спасемся; отстави путь неправды от нас, да право пойдем во стезях Твоих (Псал. 79, 20. 118, 29. 16): ибо для Твоего всемогущества гораздо удобнее взять из под ног наших неправедный путь наш и преставить оный на иное место, нежели для нашей немощи, хотя на один шаг сдвинуться с пути сего. Посли Духа Твоего в сердца наши, и созиждемся (Псал. 103, 30).

Дух Твой благий наставит нас на землю праву (Псал. 142, 19). Аминь.